В этом году на Интернеделе прошла встреча с легендарной личностью – автором политплаката НГУ Игорем Аксеновым, который с 1976 по 1986 год был неофициальным главным художником ежегодной Недели интернациональной солидарности НГУ. Он был единственным непрофессиональным художником, чьи работы удостоились премии Ленинского комсомола. Благодаря творчеству Аксенова, Академгородок превращается во второй после Москвы центр, издающий социально-политические плакаты в СССР. Его плакаты пользуются большой популярностью и являются предметом коллекционирования в разных странах по всему миру, находятся в фонде Центрального Музея революции СССР. В 90-х годах Игорь Анатольевич переехал в Новую Зеландию, где занялся рекламным бизнесом, но периодически бывает здесь, на Родине. Предлагаем вашему вниманию интервью с Игорем Аксеновым.
Творчество как жизнь. Художник творит, как дышит: вдох – выдох, вдох – выдох. Если ты ничего не вдохнул, то и выдохнуть тебе нечем и нечего. Если у тебя нет ничего, что сказать людям, и ты честен – ты молчишь, а если лжив, суетен –то пичкаешь их подделками.
Дж. Леннон
– Игорь, расскажите, с чего вся эта история началась?
– Когда человеку слишком много дано, он становится разгильдяем. Я разгильдяй и лентяй, как любой нормальный художник. Как к этому прийти – непонятно. Все наскальные надписи создали те, кто не хотел бегать за мамонтом, те же, кто бегал, не творили.
Но я мог поступить в любой вуз. После школы в один поступил – бросил. Потом во второй, в третий. Но уже на вечернее, днем работал на заводе. Правда, на заводе работали одни женщины, они направляли на меня все свое внимание, пичкали конфетами и печеньем, мне это надоело, и ездить было далеко, в итоге, я ушел и оттуда. После армии я прошел рабфак и поступил на чистую математику в НГУ. Меня избрали в Комитет комсомола за участие в культурной жизни НГУ. Могу сказать честно – все началось с шаржа на «Битлз», нарисованного для первого курса ММФ где-то в 1981 году. Как Леша Борзенков, преподаватель истории, который в то время занимался Интернеделей по поручению парткома, увидев его, мог из этого сделать вывод, что я смогу рисовать какие-то политические рисунки – я в принципе не понимаю. Ведь то, что я изобразил, сильно отличалось от тогдашнего официоза и от всего, что было в НГУ. Но, видимо, это и привлекало. И, надо сказать, я пользовался абсолютной свободой творчества, мне никто никогда не диктовал, как и что нужно рисовать, был абсолютный карт-бланш в этом вопросе.
– Этот шарж где-то сохранился?
– Не знаю, вряд ли, телефонов с камерами тогда еще не было.
– А как вы пошли в армию, не боялись? Все-таки – творческая личность, сегодня же многие стараются откосить…
– Мне было без разницы, я из военной семьи. Поэтому я спокойно, не боясь пошел в армию.
– Где служили?
– В Германии, ГСВГ – это группа советских войск в Германии. Это практически пограничные части с НАТО. На нас, если бы НАТО начало военные действия, предоставлялось меньше часа. Комплектация – я просто в Ставке три месяца работал – по боевому времени. А друг у меня служил в танковой дивизии в Дрездене. Когда она выезжала на учения – весь Дрезден трясся. У нас со времен войны оставалась самая современная техника, самая полная комплектация, мы должны были сдержать натиск противника, чтоб натовцы не проникли в Чехословакию, Польшу, Венгрию. Мы там, конечно, как смертники были, и от нас требовалась совершено другая подготовка и совершенно другое отношение к службе. Я был радистом, и у нас не называлось «служить», мы были «на работе». Как пограничники, они тоже на работе, защищают границу, у нас была та же самая работа. Узел связи обеспечивал все наши подразделения. Был начальником смены, подо мной человек 6 ходило. Бывало, отсылали домой гробы, когда приходила новая техника, оборудование, немцы вырезали охрану, пытаясь все это добыть. Караул у памятника в Трептов-парке тоже вырезали…
Поэтому когда я на встрече рассказывал про фашизм и про мой плакат «Призрак бродит по Европе…» – я знаю, о чем говорю. Нацисты сохранились с тех времен, они просто спрятались, их система спрятала, как история показала. У нас тоже сейчас многие молчат и прячутся. Они либералы? Да Галич плевался бы от них, и Высоцкий плевался бы. Поэтому и родился плакат про «Молчальники вышли в начальники…».
– Как рядовые жители Германии к вам относились?
– Немцы? Хорошо относились. И все дети вокруг матерились по-русски исключительно хорошо. Я всю Германию объехал, и ГДР – это не ФРГ, все-таки они помнят, как тогда жили, альтернатива ФРГ, с ностальгией вспоминают.
– Вернемся к творчеству.
– Человек – существо очень смешное и работать с ним интересно. А работать можно литературой либо искусством. Плакат – одно из средств работы с человеком.
– А точно с человеком?
– Точно. У меня есть, например, плакат «Мой коммунизм». На нем комсомольцы с горящим взглядом как собака Баскервилей смотрят куда-то вдаль, куда Хрущев показал. И я старался, чтобы люди хоть чуть-чуть подумали, получили информацию, которая чисто психологически где-то засядет и рано или поздно выплывет. Но, как оказалось, информация может сыграть положительную роль, а может – отрицательную, что понимаешь, глядя на некоторых товарищей по Интернеделе…
Я не знаю, какой Академгородок сегодня, либеральный или нет, но это точно не Городок Лаврентьева, Коптюга, Марчука, Накорякова и других отцов-основателей. В современном Городке символы – квнщики. И сделав себе имя в КВН, они поехали покорять Москву – в рекламу, на ТВ, в кино. До этого «Под Интегралом» был символом Академгородка, Интернеделя...
– Интернеделя в ваше время, какой она была, чем именно вам запомнилась?
– На самом фестивале я был, наверное, 3-4 раза, в самом начале, в 70-х годах, на Маевке один раз, меня всегда пугало количество людей, которое собиралось там. Обычно мы проводили это время в ресторане «Золотая долина» и шли назад, когда уже все заканчивалось. И если Леше Борзенкову надо было чем-то помочь – помогали. Многие могут сегодня рассказать кучу всяких баек, особенно про такие большие направления, как Маевка и политпесня, но на самом деле всю модель, всю структуру Интернедели, как бы сказали сегодня, держал в уме Леша Борзенков, на нем держалась вся организация фестиваля – и контроль за приглашением иностранцев, и все остальное. Я бы сказал, Леша был двигатель всего этого, генератор процесса.
– И ведь тогда не было Интернета!
– Да! Поэтому многие вспоминают поэта палестинской революции Муина Бсису и остальных гостей Интернедели. Один исполнитель был, например, не помню, из какой страны, он пел на французском языке. И так зал завел, что вместо одной песни спел целый концерт. Интернеделя была чем-то особенным и мне есть с чем сравнить. Например, в эти годы в Москве проходил фестиваль молодежи и студентов, я тоже был в Оргкомитете, но это же просто небо и земля! Там всем занимались бюрократы и по коридорам ходили комсомольские функционеры, это было очень скучно и уныло, чувствовалась принудиловка. А у нас – интересно. Интернеделя была более душевная, более эмоциональная, человечная, привлекала не искусственными эмоциями, а нормальными, человеческими. Да, наверное, политика присутствовала там, но она была очеловеченная. Что сейчас на Интернеделе происходит – я не представляю. В наше время это не называлось рок-концертом, это был фестиваль политпесни. Фестиваль и рок-концерт – это две разные вещи. Фестиваль – это как дети собрались на день рождения и радовались всему вокруг, пели свои любимые песни, причем не обязательно политические.
Были в оргкомитете Интернедели и случайные люди, которые потом много болтали о своей значимости. В этом движении в принципе было много случайных людей – оно и понятно, приезжали иностранцы, люди из других мест, общение, особая атмосфера, которая притягивала. Как у нас говорил командир роты – ну, можно и так. Это человеческая природа, ничего с этим не поделать.
– Пиарились, как сейчас говорят.
– Да, сейчас в России говорят «пиариться», хотя слово пиар здесь с рекламных позиций не до конца четко понимают. Пиар не связан с конкретным человеком, это всего лишь адаптирование услуги или продукта для населения. Самореклама в данном контексте более правильное понятие. А пиар – например, университет решил построить новые здания, и он должен провести кампанию в пользу этого решения, чтобы население согласилось на демократическом уровне поддержать этот проект, не вставляя палки в колеса. Это пиар. Здесь многие слова в рекламе используют смешно, и когда я читаю курс лого-дизайн, постоянно сталкиваюсь с этим. Например, я арт-директор, это не то, что сейчас принято понимать под данным термином в России, я арт-директор в классическом понимании, на мне вся кухня, от создания визуальной идеи компании до ее производства, внедрения. Но я как серый кардинал, закрытая персона. В рекламе существуют такие персоны, которых пытаются перекупить – хорошие генераторы идей. Вот Илон Маск – гений маркетинга, он же всякое барахло умет продавать, и благодаря этому сегодня – богатейший человек. Точно так же в рекламе есть уровень специалистов, которые закрыты и о которых никто не знает. Тех, кто хорошо может создавать символы, сразу закрывают, ведь за каждым символом стоят компании, и они строятся на символе. И этот человек стоит десятки миллионов, потому что потом на базе символа можно будет создавать пресловутый бренд и др. И вот опять же – термин «бренд». Все повторяют как зачарованные – «бренд, бренд», я на курсе говорю студентам – прекратите брендеть. Бренд – это всего лишь рекламная история, которую создает потребитель вместе с производителем. Это когда я прихожу в Сбербанк, например, и то, какой там сервис, сколько я стою в очереди, и что я потом скажу другим людям об этом банке – и есть бренд. А не символ. И так создается рекламная история банка.
– Мне кажется, Пелевин в «Generation П» хорошо все это показал.
– Пелевин – молодец, и он спрятал себя. Я его уважаю.
– А как вам нынешний университет?
– Я бы сказал так: старый главный корпус – это теплое здание, здание, в котором были люди.
– Может, это просто наша и ваша молодость?
– Нет, просто университет раньше не походил на производственное помещение. Большие аудитории и малые, и переходы, в которых много воздуха. Старое здание университета строили профессионалы высокого класса. Они строили его как театр, с хорошей акустикой, с хорошей системой коммуникаций, вот в чем парадокс. Там же внутри в холле концерты проходили! И в нем чувствуется история, одна Мальцевская аудитория чего стоит! А современное здание строилось под производственные нужды, оно уже не столько для людей, сколько непонятно для чего. Мне не нравится новое здание. Оно холодное. Почему мы идем в театр? Не столько на сам спектакль, сколько из-за атмосферы, акустики, пространства.
– Какое впечатление у вас от Городка?
– Городок изменился. Глаза – зеркало души… Изменились глаза. Стали не те. Я никого не хочу обидеть, но Академгородок стал как будто чуть-чуть глупее. Люди не виноваты в том, что они здесь оказались. Но они стали чуть-чуть менее образованными. Я не знаю, в чем причина – последствие ЕГЭ или уровень образования в НГУ упал. Но такое вот наблюдение.
Немного картинок с натуры, про современную молодежь. Иду я с конечной, а передо мной – юноша и девушка. Они обсуждают прошедшую ночь, причем матами. Ну да, это, наверное, сложно обсудить литературным языком, но все-таки можно, если словарный запас достаточный… в общем, я многое узнал об этом.
– Как вам удалось – свободному художнику, несистемному человеку, заняться бизнесом, стать директором и так далее.
– Жизнь заставила. Моим первым партнером был Джон Стивенсон, потомок автора «Острова сокровищ». Он очень веселый человек, устроил для нас введение в Новую Зеландию, рассказал, что можно, что нельзя, как было, как дело обстоит сегодня. А потом мы с ним чуть-чуть разошлись, сначала организовали одну компанию, которая занималась графическим дизайном (под словом «дизайн» подразумевается то, что у нас называлось художник-оформитель, не обязательно какое-то творчество, но умение создавать что-то оригинальное, опираясь на текст), потом другую. В итоге у нас есть маркетинговая компания, рекламное агентство, издательство, этот конгломерат – семейный бизнес, которым мы владеем. Мы просто приложили к этому свои способности, поэтому где-то я – арт-директор, где-то – просто график-дизайнер, а моя жена – мой партнер.
– В каком году вы уехали в Новую Зеландию?
– В 1996 году. Просто было такое страшное время, когда к тебе могли запросто среди ночи вломиться с топором, например. Поэтому уехали, чтобы выжить, детей вырастить. Тогда варианты были – Аргентина, Южная Африка, Новая Зеландия. Чем привлекла именно Новая Зеландия – там английский язык основной, я его учил, а жена вообще закачивала 130-ку, она здесь еще и переводчикам помогала. То есть не нужно было учить испанский или еще что-то... Кстати, я тут, глядя на вас, стал тоже ходить без шапки и, похоже, простыл.
– Да, мы закаленные.
– Это вы-то? Я звоню жене, которая в этот момент находится в Москве, говорю, аккуратнее, передают, у вас ураган – крыши срывает, деревья падают. Она мне – 17 метров – это ураган? Они что, издеваются над нами? У нас 100 км – нормальное явление. И дождь идет параллельно земле. У нас был геолог из Академгородка, он говорил – я-то знал, куда еду. Это же пролив Кука, аэродинамическая труба. У меня ребенка всегда на улице сдувало, приходилось держать за шкирку. Поэтому Новая Зеландия – не жаркая страна. Если вы в рекламе увидите, что народ ходит в сланцах и футболках – это просто такой менталитет.
– Да уж...В принципе, испанский – не сложный язык, его просто выучить, если выбирать, в каком климате жить.
– Это гуманитарию просто. В принципе, и символ не сложно придумать, нарисовать. Что тут сложного… Но я ежедневно трачу два-три часа, чтобы выяснить, что появилось нового в дизайне. Поэтому я говорю на каких-нибудь курсах – не обращайте внимания, что я все так быстро делаю, это моя работа, я должен быть готов сделать все это еще вчера. Хочешь – не хочешь, это накладывает отпечаток на скорость выполнения. Я и плакаты всегда делал быстро, просто долго думал над идеей. Нарисовать – дело нехитрое.
– Ну это же должно быть образное, символическое мышление. Это, наверное, математика…
– Это нужно перестроить мозги. Вы же всеми органами чувств ловите то, что связано с профессией, с журналистикой. А я глазами ловлю, ну еще и слухом. Смотришь – о, попалась какая-то красивая комбинация, которой можно придать некий образ. Ну это нужно где-то привыкнуть, где-то заставить себя…
– Вы довольны тем, как складывается жизнь?
– Могу сказать так: трое детей выросли, обустроились. Шестеро внуков живут, не болеют, учатся. Мы многое умеем, многому научились. Мы, может быть, отстали в своем развитии от того, что происходит в России, но это нормально, мы здесь постоянно не живем. Мы четко понимаем, что здесь изменился и менталитет, и отношения людей. Но за то время, пока мы там, мы приобрели не какой-то узкий, местечковый, а нормальный международный опыт ведения бизнеса. Мы в состоянии консультировать, давать советы во многих сферах деятельности, мы работаем со всеми – от банков до футбольных клубов и госучреждений, с маленьким, средним и большим бизнесом. Многое пришлось понять, изучить. И мы хотели бы, используя этот опыт, помогать тем, кто хочет создавать что-то в России. Не потреблять Россию, а создавать, это две разные вещи. В узкой области – это реклама, включая и партизанскую рекламу.
– Что такое партизанская реклама?
– На грани фола. Когда жена приходит и расписывает бизнес клиента, какой-нибудь асфальтоукладочной компании, и спрашивает, дескать, как ты думаешь, что ему нужно? Я отвечаю – его бизнесу поможет только голая тетка. Женщины, вы превратились в рекламе в... вешалку, это правда. Что поделать, женское тело гораздо более привлекательно, чем мужское. Даже если будет изображен Рэмбо или Том Круз, они не сработают, а поставь женщину с голой грудью – и это поднимет продажи. У Гугла, например, была реклама с женской грудью вместо двойного о, это партизанское, долго не держится, быстро проходит и уходит в архивы. Кто успел ухватить такой плакат, лет через 20 могут за бешеные деньги продавать.
– Вы внутренне изменились с годами, с переездом туда?
– Нет, не думаю.
– Что для вас главное в человеке, что вам нравится и что вы не приемлете?
– Нельзя считать меня суперкоммуникабельным человеком, хотя приходилось руководить большим количеством людей, например комсомольской школьной организацией, командовать в армии, нравится тебе или нет, живешь в коллективе с людьми и выполняешь какие-то задачи. Что меня после армии сердило и я до сих пор не люблю за это студентов – очень низкая организованность и культура жития с другими людьми. У нас в войсках туалет был на порядок чище, чем в общаге. Мои одногодки были на 4 курсе, и я больше общался с ними, чем с однокурсниками. Я был после армии и завода и после того, как проходишь систему, которая связана с организацией человека, начинаешь не любить тех, кто это все нарушает. Например, я не понимаю, как можно бросить бычок посреди улицы, особенно когда по Академгородку куча урн расставлено.
А про внутреннее… Из-за того что вся моя работа и жизнь ориентирована на человека, получается, что мне все равно, кто передо мной – подлец или герой, вот в чем парадокс. Одной частью я должен дать что-то его мозгам, другой – что-то у него забрать, поэтому мне без разницы, моя работа подразумевает такую глупость. Мне нужно сделать так, чтобы моей работой заинтересовалось как можно больше людей с внутренним содержанием и она на них подействовала.
– Это профессия. А я про личное.
– Личное не может поменяться, то, что внутри, то и снаружи. Например, есть краска только для внутренних работ и только для внешних, а есть – для всего. Это не значит, что я становлюсь сволочью внутри себя, но я должен стать на место сволочи, чтобы учесть в своей работе и его тоже. Это не конформизм, просто профессия такая. Все творческие профессии, связанные с людьми, этим грешат. Даже чтобы написать ту же Мона Лизу – нужно влезть каким-то образом в ее внутреннее содержание. А вообще, ты же видишь – я просто хороший человек.
Обычный, нормальный человек, художник, который живет своей жизнью, имеет семью, родственников, знакомых. И как у каждого, у меня есть те, кто меня не любит или враги. Такова человеческая жизнь, с этим ничего не поделаешь, мы же не в вакууме живем.
– У вас много друзей?
– Там у слова друзья немного другое понятие, это, в первую очередь, соседи. Нужно поддерживать хорошие отношения с соседями, потому что стукачество придумал не товарищ Сталин, зря на него баллон катят, настучать хоть куда – это норма капитализма. Среди новозеландцев у меня есть друзья – бизнес делается с друзьями, это закон.
– У нас, например, говорят, что бизнес с друзьями делать нельзя, потеряешь и то, и другое. Или это только в России?
– Да, у нас есть одна интересная фраза: «имейте в виду, что ваши друзья – это те, с кем вы делаете бизнес. А остальные – конкуренты». Другая система. И главная задача рекламы – воспитать в потребителе страх, у вас тоже сейчас начинают это понимать. А так – наша семья самодостаточна, поэтому сказать, что нам нужно много друзей, было бы неправдой, у нас просто нет на это времени.
– Ну хорошо, а чего бы вы никогда не могли простить другу?
– Ты можешь мне вообще не звонить и не поздравлять с праздниками, но я должен знать, где ты находишься и у меня должны быть твои контакты. Я невероятно занят, у меня нет времени разговаривать с тобой. Но знать, где кто находится из друзей, я должен.
Телеграм каналы Игоря Аксенова: https://t.me/akcartxxi https://t.me/oqeoart
Елизавета Владова
Обратная связь