Недавно в Выставочном центре СО РАН прошел показ документального фильма «В прятки с полярными китами». Нашему корреспонденту удалось пообщаться с человеком, чья жизнь неразрывно связана с Антарктидой, – Николаем Николаевичем Семаковым, ветераном-полярником, участником антарктических экспедиций, в том числе 70-й Антарктической экспедиции 2025-го года. Его искренний и подробный рассказ позволил нам хоть ненадолго ощутить ледяное дыхание Южного полюса.
– Николай Николаевич, расскажите, пожалуйста, что побудило вас подать заявку на участие в вашей первой экспедиции в Антарктиду?
– Мой путь в Антарктиду начался довольно неожиданно, в 1980 году во время поездки в Ленинград. Я тогда гулял по набережной Фонтанки и увидел красивый дворец Шереметева. Из любопытства зашёл во двор и разговорился там с ребятами. Так и узнал, что в этом здании находится Арктический и Антарктический научно-исследовательский институт. Мы стали обсуждать, кто чем увлекается, и я рассказал, что уже почти десять лет занимаюсь магнитными наблюдениями.
Интерес к магнетизму у меня появился ещё во время учёбы в университете. На последнем курсе мой научный руководитель отправил меня в Москву, в Институт земного магнетизма. Там я писал дипломную работу под руководством известного учёного-магнитолога Александра Николаевича Пушкова. Он участвовал в нескольких экспедициях на немагнитной шхуне «Заря», которая ходила по всем океанам. Его рассказы об этих путешествиях, а также общая увлечённость людей, с которыми я тогда работал, произвели на меня сильное впечатление.
Вообще, магнитное поле Земли – одна из самых интересных и загадочных тем в геофизике. До конца не ясно, как именно оно устроено, почему есть у одних планет и отсутствует у других, как оно формируется и меняется со временем. Когда я начал изучать полярные регионы, то был поражён, насколько магнитное поле там изменчиво. Внутренние процессы, которые его генерируют, во многом остаются для науки неразгаданной тайной.
– Расскажите, как проходил конкурс на магнитолога, насколько трудно было получить место в команде?
– Магнитологам попасть в антарктические экспедиции намного проще, чем представителям многих других профессий. Наша специальность редкая даже среди геофизиков. Настоящих специалистов, которые глубоко разбираются в предмете, немного. В нашей работе много тонкостей, особенно в части наблюдений, где требуется ручной труд. Хотя современные приборы ведут непрерывную запись данных, в геомагнетизме важна привязка этих измерений к абсолютным значениям. А эти абсолютные измерения – будь то на обсерваториях, в полевых условиях или при площадных съёмках – до сих пор выполняются вручную. Это традиционное и необходимое условие для получения точных и качественных данных.
Можно сказать, что это не просто работа, а своего рода искусство. Это особая квалификация. Среди магнитологов есть своя узкая специализация – полярные магнитологи. Нас особенно тянет работать в районы полюсов, потому что это самые интересные и значимые для наших исследований регионы.
Когда я подал заявку на участие, её быстро одобрили, институт был заинтересован в специалисте моего профиля. Эта потребность сохраняется и сегодня, магнитологи остаются дефицитными кадрами.
В Антарктиде нужны не только учёные, там всегда требуются механики-водители, радисты, метеорологи, повара, врачи – спектр профессий очень широк. Но главное, что объединяет всех полярников, – это искреннее желание работать в этих местах. Если у человека есть такая мечта и позволяет здоровье, он обязательно найдёт способ её осуществить.
– Как сейчас проходит подготовка к такой долгой сложной экспедиции?
– Подготовка начинается в Новосибирске. В Водном университете есть курсы для получения двух обязательных международных сертификатов – для работы в полярных районах и в морских условиях. Интенсивный двухнедельный курс включает серьёзные практические занятия: тушение пожара в задымлённой каюте, спасение пострадавшего в полной темноте, прыжки с вышки в обмундировании и подъём человека на спасательный плот. Также в городе можно пройти медкомиссию в специализированной бассейновой поликлинике и оформить морские документы через пароходство.
В Санкт-Петербурге, после одобрения заявки, решается вопрос с трудоустройством. Раньше приходилось увольняться с основного места, но сейчас можно оформить отпуск за свой счёт. В штате экспедиции обеспечивают полным снаряжением и бесплатным питанием.
Во время отбора и проверок случаются и курьезы. У нас был заведующий радиогруппой, Вася Прошкин. Финальное собеседование проходило в Смольном. Мы стояли в коридоре в ожидании, Вася вышел оттуда мрачный и говорит: «Не пропустили». Я спросил: «В чем дело?» Оказалось, что у него на ремне был изображен американский флаг. Он переоделся, прошел собеседование во второй раз, и – его взяли.
Несмотря на подготовку, в экспедициях случаются трагедии. Бывают человеческие потери – один-два человека за зимовку. Иногда это естественная смерть – в последней экспедиции моего ровесника привезли обратно в морозильной камере.
Среди полярников существует мнение, что такая смерть – почетная участь. Капитан Иван Александрович Ман, командовавший судном в моей первой экспедиции, завещал похоронить себя в Антарктиде. Мы присутствовали во время установки его урны с прахом во время 27-й экспедиции.
Однако большинство трагедий – следствие чрезвычайных происшествий. Одна из крупнейших случилась на станции «Мирный», где сгорел один из научных отрядов. Строения заносило льдом, и метеорологи оказались в ледовой ловушке. Пожар начался у единственного выхода, и люди, оставшись без кислорода, задохнулись.
– Ваш путь на судне «Академик Фёдоров» занимал больше 40 суток в одну сторону. Что помогало вам справляться с монотонностью и трудностями? Существовали ли на борту какие-то особые ритуалы или занятия для досуга?
– Вы знаете, о том, чтобы «скучать» или «коротать время», речи не шло. Наоборот, свободной минуте радовались, если она выпадала. Работа начиналась с первых же дней: различные учения, которые обязан проходить каждый, обязательное дежурство, куда ты попадаешь раз в несколько недель и авральные работы. Очень не хватало общения друг с другом. Всегда интересно было познакомиться с людьми, узнать что-то новое. Но возможности для досуга были: спортзал, сауна, баня – всё это можно посещать по определенному графику. Библиотеки там тоже, как правило, очень хорошие. И, к своему удивлению, я никогда не читал так много, как во время рейса. На самой станции такой возможности уже не было – там своя работа. А в плавании удивительным образом находилось время и на классическую литературу, и на полярные мемуары, которые в той обстановке воспринимались по-особенному.
Помню, на станции кто-то из ребят посоветовал мне книгу Ирвина Шоу «Богач, бедняк. Нищий вор» на тысячу с лишним страниц. Я прочитал ее на удивление быстро. На материке, скорее всего, никогда не взял бы в руки такую объемную книгу, а там – запросто, отвлекающих факторов меньше: некуда пойти, нет бытовых забот о питании, деньгах или чем-то еще.
– То есть времени для уединения тоже хватало?
– Да, конечно. Можно было остаться в одиночестве в каюте. Я, например, большую часть обратного пути провел именно так. Это время для того, чтобы побыть наедине со своими мыслями, вести дневник, размышлять о прошлом и будущем. Можно сказать, что путь туда – это своеобразная подготовка, отдых и настройка на работу. А обратный путь – это еще и обработка данных, написание отчетов.
К тому же у нас на судне постоянно велись морские работы. Например, отряд гидрологов трудился без остановки, вахтами: кто-то изучал волны, кто-то – морскую биологию, кто-то брал пробы воды. Мы, ученые других специальностей, тоже постоянно помогали им в лабораториях в качестве помощников – брали воду для анализов, выполняли подсобные работы. Это было и полезно для науки, и помогало понять интересы коллег, почувствовать свою причастность. Приятно осознавать, что ты помог товарищам.
– Я думаю, вам везло на интересных людей и собеседников.
– Я тогда заметил любопытное разделение: в той экспедиции примерно половина зимовщиков были из Ленинграда, половина – из Москвы. И я тогда понял, что это немного разные люди. Ленинградцы были более сдержанными, интеллигентными. Мой напарник Паша Густомесов, например, сначала ко всем обращался на «вы». Он обладал энциклопедическим умом, и я за зимовку очень много от него почерпнул, хотя он был меня моложе. А москвичи – более компанейские, открытые, может, немного более шумные. В общем, люди были разные, но все невероятно интересные.
– Какое самое сильное первое впечатление вы испытали, когда впервые ступили на землю Антарктиды?
– Первое впечатление… оно было связано даже не с пейзажем, а с одним особым моментом. Когда мы оказались на станции «Мирный», собралась смешанная компания – и те, кто уже отзимовал, и мы, новички. Там был Николай Кузьмич, начальник станции. Он обратился ко всем со словами: «Товарищи полярники!». Я в тот момент даже оглянулся – и лишь спустя мгновение понял, что это обращение относится и ко мне тоже. Вот это «товарищ полярник» стало для меня самым ярким и необычным первым впечатлением. Я осознал свою причастность к чему-то большему. А дальше уже началось погружение в совершенно иной мир.
Там всё необычно. Возьмем, к примеру, солнце: у нас оно движется по небу слева направо, а там идет в обратную сторону. То же самое с луной: если у нас серп луны в виде буквы «С» означает, что она убывает, то там в это время она, наоборот, растет. Человеку, попавшему туда впервые, это кажется удивительным.
Необычен и мир животных. Они ведут себя по-особенному, подчас даже навязчиво. Особенно эти маленькие пингвинчики-адельки, которые так и норовят подойти к тебе вплотную. Императоры ведут себя более достойно, редко и не всегда подпускают близко.
Но главное – Антарктида до сих пор остается огромным заповедником. Там нет никаких промышленных разработок или добычи ископаемых. Хотя, к примеру, у нас сейчас работали геологи из Горного института из Петербурга. Они собрали довольно большую коллекцию образцов, несколько ящиков, но исключительно для научных целей. Туда запрещено завозить что-либо чужеродное, никакой органики, и точно так же запрещено вывозить оттуда какой-либо природный материал.
Сейчас действует огромное количество экологических запретов и очень строгих требований, причем не только в Антарктиде, но и во всех океанах. Я помню, еще в 90-е годы можно было встретить целые острова из пластика или полиэтилена. Сейчас такого нет, контроль очень строгий: если встречное судно заметит, что с борта нашего корабля что-то выбросили, даже бытовые отходы, последуют серьезные санкции и к конкретному нарушителю, и ко всему судну в целом, то есть к стране, которую оно представляет. И это правильно.
– Как выглядело ваше жилье на станции?
– Тут условия жизни зависят от того, находитесь вы там на зимовку или в сезон.
На зимовку у каждого человека есть своя отдельная каюта или помещение. Сейчас, например, на самой большой зимовочной станции «Прогресс» остаются 24 человека. А вот в наше время на «Мирном» зимовало 54 человека.
В сезонный же период размещение организовано по-разному. Мы были на пяти станциях. На «Мирном» сейчас построили новый корпус со свободными помещениями для сезонников. Там можно было жить и одному, но нам было удобнее вдвоем, поэтому мы занимали комнату на двоих. То есть с размещением проблем нет.
На других станциях, например, на «Прогрессе», для сезонных сотрудников тоже построен отдельный корпус. А на станции «Новолазаревская» даже есть отдельный лагерь для туристов: несколько балков и своя техника. Когда приезжают иностранные туристы, у них есть свой «хостел», где они могут расположиться.
Более того, рядом с нашей главной станцией «Прогресс», в четырех километрах, находится китайская станция, а неподалеку – индийская. Между нашей и индийской станцией, в оазисе, стоит несколько яйцеобразных корпусов румынско-австралийской экспедиции. Они стоят открытые, и в любой из этих модулей можно зайти: там есть где переночевать, на полках, можно найти кофе и прочее. То есть существует свободный доступ для всех. Эта станция законсервирована, но иногда они приезжают сами. А когда их нет, любой из наших полярников, оказавшийся в том районе, может зайти туда передохнуть. Такая кооперация там, к счастью, продолжается.
Так что проблем с размещением нет. Правда, работать на некоторых станциях бывает менее удобно. Например, мы работали на «Молодежной» – она законсервирована. Там в старых зданиях, хотя они и сохраняются, не очень удобно и холодно, так как они не отапливаются. Поэтому мы прилетали туда на вертолете, делали свои дела и снова возвращались вертолетом на судно.
– Поделитесь, как полярники спасаются с тоской по дому и родным?
– Полярный быт устроен так, что это чувство отходит на второй план, особенно в начале. Всё начинается с очень напряженной работы. Неважно, зимовка это или сезон. Когда мы прилетели на «Мирный» я думал: «Сейчас быстренько сделаю работу и посмотрю, свою комнату, где я когда-то зимовал». Но в итоге, как только мы закончили магнитные наблюдения, сразу же началась авральная работа, все встали в цепочку для разгрузки вертолета, и я вместе со всеми. Потом внезапно испортилась погода, и всех сезонников срочно стали вывозить на борт судна.
Бывало, что даже специалисты не всегда успевали делать свою непосредственную работу качественно, потому что постоянно были задействованы в этих авралах. Иногда просто валишься с ног, чтобы хоть чуть-чуть отдохнуть и успеть всё. А вот когда начинается сама зимовка, тогда наступает относительное спокойствие. Вот тогда уже можно и потосковать. Но к этому времени обычно складывается своя компания, круг общения, и появляются особые увлечения, которые помогают занять свободное время.
Например, у нас первым делом каждый мастерил себе что-нибудь специальное, скажем, шлепанцы для бани – мы их делали сами. Потом плели мочалки, кто-то чинил сети, а кто-то учился вязать. Помню, на обратном пути на судне «Профессор Визе» мы плыли от Антарктиды до Африки, сидим в каюте: я доплетаю сеть, которую не успел закончить, а мой напарник Юра Шмелёв что-то мастерит. Заходит уборщица и говорит укоризненно: «Вы что, ребята? На судне танцы объявлены, а вы тут сидите!».
Тогда у нас не было ни телевизоров, ничего. Только фильмы. Причем фильм выбирал дежурный по камбузу, и мы по десять раз смотрели одно и то же: «Экипаж», «Белое солнце пустыни», «Москва слезам не верит». Еще было очень много журналов, советских, начиная с 50-х годов, и перед каждым фильмом обязательно показывали киножурналы. В картотеке всего было около 600 фильмов
Сейчас, конечно, всё иначе. Раньше связь была большой проблемой. Когда я зимовал, у нас в радиорубке иногда устраивали переговоры для ленинградцев и москвичей отдельно. Можно было попытаться дозвониться даже в регионы, но я, например, за полтора года так ни разу и не услышал голос родных. Тоска, конечно, есть, но во время сезона ты немного отвыкаешь от дома, и это чувство притупляется. А к началу зимовки становится уже полегче.
Сейчас со связью, конечно, проще. МТС, например, устанавливает свои антенны под защитные куполы на всех российских станциях. Но пока еще и там нет полноценной связи, к тому же трафик сильно ограничен. Даже на судне, где у всех есть гаджеты, и все снимают фото и видео, трафик быстро забивается. Иногда объявляют ограничение: только текстовые сообщения. Проблемы с этим есть, но, может, это и правильно, иначе тысячи видео и снимков просто завалят канал.
Сейчас желание сфотографировать всё и сразу очень велико. У меня, например, не было такого фотоаппарата, а телефон снимал так много, что он быстро заполнялся, потом приходилось скидывать всё на компьютер и потом разбираться в этом огромном количестве кадров. А раньше мы сами проявляли и печатали фотографии, и ценность каждого кадра была совершенно иной.
– С какими трудностями вы сталкивались, когда возвращались к повседневности здесь на материке?
– Одна из самых первых трудностей – эмоциональная. Было очень трудно расстаться с товарищами. Когда мы уже вернулись и родные нас встречали, мы не могли оторваться друг от друга. Возникало чувство сожаления, что столько времени были вместе… и теперь должны разлучиться. Вроде бы надо бежать к своим, обнимать родных, а мы задерживались...
А в принципе, одна из самых больших физиологических трудностей связана с иммунитетом. За время зимовки, особенно, он очень сильно падает. В Антарктиде намного меньше микробов, всякой заразы. Даже иногда удивляешься: вроде бы промок, работал на ветру, разгружал что-то, и кажется – сегодня точно заболеешь. Но нет, всё нормально. Иммунитет "расслабляется", и поэтому, когда возвращаешься назад, начинаешь сразу всё "хватать", всё прилипает. Неизбежны болезни: грипп или что-то простудное. Сейчас об этом уже знают и стараются как-то предотвращать, но всё равно не удается.
Проводили анализы, и оказывалось, что в полости рта, например, в 20 раз меньше бактерий и прочего, чем при обычной нашей жизни. Стерильность климата сказывается именно таким путем. Но потом это проходит, иммунитет восстанавливается и, может быть, даже как-то освежается.
– Сравнивая экспедицию 1981-го года и современную, недавнюю, что в жизни и работе полярников на ваш взгляд изменилось прямо кардинально, а что осталось незыблемым, несмотря на прогресс?
– Сама Антарктида осталась той же – те же ветра, те же проблемы, связанные с погодой, с холодом и со всем прочим. И, я думаю, мало изменился сам дух полярников. Он очень особенный. Вот, например, яркая деталь: у нашей зимовки начальником всей смены был Рюрик Максимович Галкин. А в этом году на станции «Новолазаревская» зимовал его сын, Максим Рюрикович. Видимо отец и сын настолько прониклись этим духом! Рюрик Максимович был очень мягким, добрым человеком. И его сын унаследовал характер отца – он тоже уже не один раз зимует.
И они все, хотя он и не был начальником станции, когда я с ними сидел за столом на судне – а компания была очень приятная – они себя в шутку называли «Рюриковичи». Вот такая преемственность. То есть люди, которые много раз зимуют, они какие-то особенные... Такие же, как и в наше время. Правда, тогда ветеранов было не так много, а сейчас их, наверное, становится больше, потому что это действительно затягивающая профессия. Кто-то, раз перезимовав, больше не хочет, а кого-то тянет снова, и он превращается в эдакого «законтрактованного» полярника.
А что касается изменений, то, конечно, в чём-то стало намного легче. Условия жизни стали другими и получше – и связь, и все бытовые вещи. И для науки тоже. Скажем, мне, как магнитологу, раньше приходилось записывать данные на фотобумагу: нужно было её менять, проявлять, использовать проявители и закрепители. Сейчас работа во многом стала легче.
Хотя сложности тоже остались, потому что всё равно приходится работать на морозе и тяжёлых условиях. Но немножко, наверное, легче от того, что есть связь с родными. Раньше очень сказывалась эта оторванность, а сейчас её нет. Можно по телефону позвонить, поговорить. Это, конечно, облегчает жизнь.
– Если бы вам нужно было описать этот континент одним единственным словом, какое бы оно было?
– Я бы сказал, что Антарктида – это континент-мечта. Бело-голубая такая мечта. О ней грезят многие… Для кого-то она несбывшаяся, а для кого-то наоборот... Мечта в том, что это некий идеал. Когда мы видим снег, нам тоже кажется, что это какая-то идиллия: снежная идиллия, которая покрывает все наши земные раны и погрешения.
Дарья Обгольц
Обратная связь