Андрей Щетников – российский историк науки, педагог, поэт, переводчик, издатель. Родился 25 января 1963 года в Новосибирске. В 1986 году окончил физический факультет НГУ. С 1990 года – участник, консультант и организатор различных проектов в сфере инновационного и дополнительного образования школьников, автор экспериментальных учебников «Геометрия 7–11», «Высшая математика для юных физиков». Основные научные интересы – теоретическая и прикладная эпистемология, история точных наук, история античной философии. Переводчик ряда античных математических трактатов, член редакционной коллегии журнала ΣΧΟΛΗ. Автор нескольких статей, посвящённых творчеству Велимира Хлебникова. Переводит поэзию и художественную прозу со многих языков, в частности, переводчик легендарного Гэри Снайдера, поэта и эссеиста, воспетого Керуаком в «Бродягах Дхармы». Основатель и руководитель издательской «Артели „Напрасный труд“», занимающейся выпуском малотиражных книг.
На берегу
Погода меняется. Коршун кружит.
Моторная лодка чуть слышно жужжит.
Весь мир обезлюдел. В нём нет ни души.
О чём-то негромко поют камыши.
Плывут облака из далёкой страны.
Их тени скользят над гребнями волны.
И сосны — высокие, как корабли —
врастают корнями в пучину земли.
Скамейка под окном
Какое счастье в этих разговорах
бессмысленных — скамейка под окном,
беззлобный мат; завалит снегом скоро
посёлок; мир уснёт глубоким сном
До будущей весны. Без декораций
луна сияет в дымке. И в ночи
слышны слова. Давно уже двенадцать
пробило, прозвенело. Не молчи,
Не уходи домой! Чужие речи,
как чей-то пульс, звучат из темноты.
Но замолкает голос человечий,
и гул пустого мозга слышишь ты.
Дорожные картины
Вороны на футбольном поле,
кресты на поле моровом,
кривые сосны в чистом поле
и солнце в поле мировом.
В соединенье чутких звуков
среди невнятностей и лжи
как будто камень у межи
невзрачный спрятан промежуток.
И столько нежности во взгляде,
такой пленительный туман!
Повремени, мой караван,
как некогда сказал Саади.
Холод
Немного ёжусь, но пока
не мёрзну под луной.
Плывут ночные облака
отсюда в мир иной.
Идёт по улице старик
как обрусевший гном.
Он к холоду давно привык
и знает всё о нём.
Там звёзды выше облаков
мерцают в вышине,
но он забыть о них готов
в своём холодном сне.
Polonica
Игорю Белову
Когда ты болен, остаётся
Шопен, метель на дне колодца,
Изящный танец вечных истин,
спустившихся из горних высей.
Мицкевич, гордый дух изгнанья,
в высоких сферах мирозданья
Умом пытается постичь
метафизических границ
Во времени преображенье,
земной истории движенье,
И в будущем открытом сне
он видит город, весь в огне,
И жизнь, восставшую из пепла,
и вальс, летящий над проспектом.
Квантовая механика
Памяти Сергея Луценко
Когда ты выпал в небо из окна,
была невероятная весна.
А под окном черёмуха цвела,
и прочие любовные дела.
Мне вспомнились общага и кванты,
с которыми Серёга был на «ты»,
высокое чело, утиный шаг
и мир, в котором странствует душа.
Два года жили вместе, а потом
не виделись. И в синий третий том
я больше не заглядывал. Окно
в незримое не всякому дано.
Реальность прошлого ещё жива:
не формулы, не знаки, не слова,
напоминает о тебе не прах —
твоя улыбка в квантовых мирах.
Я мою окна
Мыть окна весной под Пинк Флойд —
любезная сердцу привычка.
По синему небу летит самолёт,
бежит в Искитим электричка.
Круг света замкнулся на раз,
всё это до боли знакомо,
и солнце горит, как безумный алмаз,
над крышей соседнего дома.
Середина лета
Вот мысль о том, чего уж не вернёшь.
Вот пыль, скопившаяся под диваном.
Вот тот, кто в этот день проснулся рано,
сам на себя нисколько не похож.
Прислушаешься: этот день хорош.
Есть в пустоте своё очарованье.
Двор подметает дворник. Были планы —
и вот их нет, за здорово живёшь.
Взмывает солнца диск по небосклону,
чтоб замереть в беззвучном равновесье
и ждать, что с юга двинут облака.
В лесу полно малины, всё на месте,
на просеке порхают махаоны,
а я опять валяю дурака.
Вот и гроза
В зелёных тучах гром гремит
и молнии сверкают
но эти искры до земли
никак не долетают
Здесь ветер занял все места
с берёзами танцует
а эта музыка проста
и пахнет поцелуем
Высоких вспышек бирюза
и пыли горький запах
горизонтальная гроза
смещается за запад
Всё стихло. Времени поток
течёт куда не надо
и пролетает мотылёк
над разорённым садом
Золотой век
Я хлебом и водою запасусь
и выйду в чёрном теле в этот август.
Но август кончился, и я тоскою маюсь,
один, в траве, не размыкая уст.
Перед дождём осенний воздух пуст.
Пустых надежд на завтра не осталось.
Желтеет лист, всё боль вокруг и жалость,
как этот над рекой стоящий куст.
Летит по ветру продранный сонет,
сонету удивляется поэт.
Похоже, этой ночью дождик капал.
А истина, как истина, проста:
я посетил знакомые места,
я их узнал. И от стыда заплакал.
Сон как книжка-раскраска
Цвет неба на задворках мира
в провинциальном сне над Волгой
цвет мира проплывает мимо
простая жизнь живёт так долго
Играет рядом с водокачкой
негромкий вальс, танцует пара
и над рекой взмывают смачно
клубы сиреневого пара
Сигнальный шар над каланчою
очерчен в бежевой эмали
и вечер меркнет обречённо
как голос «нас туда не звали»
Ночные псы
Я ночевал в Барабинске. Окно
гостиницы глядело в темноту,
на юг, в поля, туда, где никого
до самой индии. Заснул сосед
по комнате, приехавший за справкой
о том, что он когда-то здесь провёл
семь долгих лет. И не было ни вьюги,
ни холодов сибирских — ничего,
о чём бы я здесь мог вам сообщить.
Обычный тихий вечер в ноябре,
и белое пятно под фонарём.
Заснул и я, но было слишком жарко,
и я опять проснулся в темноте
и слушать стал. Сосед легко сопел
(наверно, я храплю куда сильнее).
На станции молчали поезда,
машин здесь было мало даже днём,
все люди спят, им поутру к восьми
часам идти по будням на работу,
но, впрочем, нынче пятница, а завтра —
день выходной. Повисла тишина
над степью, над озёрами, над миром,
мой город был безумно далеко,
и падал снег. А я лежал и слушал.
И в темноте залаял первый пёс,
второй откликнулся, потом другие
к ним стали присоединяться. Кто-то
прошёл по улице и разбудил
их перекличку. Я ещё подумал
о том, что мир, в котором мы живём,
в себе скрывает множество миров —
далёких и одновременно близких,
как звёзды за туманной пеленой,
как этот лай, в котором темнота,
и снег, и дым из труб, и расстоянье
одновременно явлены и слиты,
и ничего совсем не происходит,
и происходит всё, что может быть —
ты только слушай, просто не мешай
ему осуществиться, показаться,
затихнуть и исчезнуть без следа,
растаять, стать ещё одной отметкой
в невероятной книге бытия,
которую читают по ночам
холодный снег, звезда полей и ветер.
Остров сахалин
Памяти Миядзавы Кэндзи
Представь, что за окном лежит глубокий снег,
что там давно зима, что скованы морозом
немые берега холодных горных рек,
что свет далёких звёзд дрожит в ночи сквозь слёзы.
Юпитер и луна сошлись на небесах,
блуждающий фонарь и жёлтый полумесяц.
Пытаясь обозначить стрелки на часах,
ты смотришь из окна межзвёздного экспресса.
(далёкие края, где круглый год тепло,
где зреют в декабре тугие апельсины —
я прозреваю их сквозь смутное стекло,
когда плыву в ночи, как будто бы на льдине.)
Какие здесь снега! Сибирская зима
искрится за окном под бледным лунным светом.
Вокзал уплыл во тьму. История сама
сначала станет льдом, потом растает летом.
А ты глядишь туда в вагонной полутьме,
ты слушаешь колёс неторопливый гомон,
и холодно тебе в придуманной зиме,
и чёрный мрак стоит в невидимом вагоне.
Ночное
В ночи позвякивают трубы,
пространство булькает и хрюкает,
играет музыка, и губы
передают свою науку.
Судьба крадётся вдоль забора,
собаки лают вдалеке,
и в космосе, как в молоке,
летит гостей нездешних свора.
Подумаешь — как это глупо,
заснёшь, и это будет мудро.
Ты будешь спать без снов и звуков,
от холода потом под утро
Проснёшься — мир гудит, как прежде,
восток готовится к рассвету,
и своенравная надежда
проходит по травинкам где-то.
Чулымская
В Чулыме на вокзале конькобежец
готов рвануть неведомо куда,
и девушка свою корзину держит
с плодами всенародного труда.
Стоит рабочий в кепи, белый-белый,
как раритет совсем иных времён.
Вода в озёрах плещется о берег,
холодный ветер нагоняет сон.
И электричка, верная сестричка,
несётся вдаль среди родных болот,
где утку селезень поутру кличет,
и солнце в дымке медленно встаёт.
Ближе к горам
Памяти Владимира Захарова
Мы здесь сегодня немного в раю:
синие птицы о чём-то поют,
воды журчат быстротечные,
не умолкают кузнечики.
Горы, как память, встают надо мной,
вымыто прошлое чёрной волной,
и проплывают усталые
бабочки над перевалами.
Тот, кто нам снится, стоит недвижим,
ветер сгущает воронку над ним,
время печали кончается,
и олеандры качаются.
Фото Владимира Новикова
Цикламены
Напоминаньем Персефоне
цветок из-под земли встаёт.
Круг наклонился непреклонный —
вот и настал её черёд
Вернуться к тёмному владыке
в страну кореньев и камней,
туда, где крот и червь безликий
стоят на страже зимних дней,
Где луч граната беспросветный
ей указует путь во мгле,
где колос матери-Деметры
горит огнём в сырой земле.
Весенняя капель
И этот звон остался в поколеньях.
Юрий Кузнецов
Немногим, кажется, Горацию
обязан я. Но время точит
отнюдь не только ассигнации,
но и стихов бессмертных строчки,
О чём Державин нам поведал
в своей строфе. И Пушкин следом
сказал: «с глупцом не стоит спорить».
Сидела муза на заборе,
Потом упала и разбилась:
звон расходился по вселенной.
И в это праздное мгновенье
мне что-то странное открылось.
Берёзы в конце мая
Евгении Шадриной-Шестаковой
Берёзы поменяли цвет:
огонь сменился камнем.
И белизна, которой нет
на этом свете равных,
В оправе вспыхнула на миг
под солнечным набегом.
Берёзы ветер шевелит,
они уходят в небо.
Стихи на рассвете
В рассветной камере-обскуре
чуть золотятся облака.
Картины трепетной натуры
встают отнюдь не на века,
Но на какие-то мгновенья,
покуда солнце не взойдёт,
покуда жарким нетерпеньем
оно с небес не полыхнёт, —
Все спят ещё. Не все, конечно,
хотя и пусто во дворах.
Шумит шоссе. Поёт беспечно
какой-то неприметный птах,
Стрижи мелькают в поднебесье,
трепещут листья. Сон ушёл.
Он был нисколько не чудесен —
он был мучителен, тяжёл,
И в нём не мог я разобраться,
как вырваться из темноты
каких-то затхлых декораций
на свет. Глаза его пусты.
Откуда взялся этот морок,
зачем развесил надо мной
он этот беспросветный полог
нелепой жизни городской,
В которой теснота, кривлянье,
в которой всё — тяжёлый сон?
Не понимаю. Как в тумане
выглядывают из окон
Все персонажи давней драмы,
но я не знаю, для чего
они ко мне явились сами —
или по зову моего
Другого я? Открыты вежды,
как некогда сказал поэт,
всё это было прежде, прежде…
да сгинет мрак. Да будет свет.
Обратная связь