Казалось бы, где Александр Сергеевич, и где Владимир Алексеевич Милашевский?
Но Милашевского пригласил к себе летом 1926 года в Сердобск Николай Васильевич Кузьмин (а где Пушкин?). Но именно иллюстрации Кузьмина к «Евгению Онегину» и другим работам великого поэта создали в нашей памяти союз нерушимый: «Пушкин – Кузьмин». Не в обиду другим иллюстраторам, летящий рисунок Кузьмина запечатлён в памяти почти любого отрока, «проходившего» в школе бессмертный роман в стихах, «энциклопедию русской жизни».
Лето 1926 года, родной для Кузьмина городишко Сердобск, а для Милашевского возможность «дешевой жизни и три месяца жизни в Сердобске вместо одного в Москве. Русский Саратовский Арль – так шутя мы называли Сердобск». И здесь, при возможности три месяца не думать о заработке и грамотном, служебном рисунке, у Милашевского «всё как-то собралось, как в фокусе, сосредоточилось. Все навыки прошлого, все раздумья, догадки вдруг на свободе приобрели ясную и точную формулировку». Он рисовал каждый день, никто ему не позировал, да и кому из простого люда, занятого тяжелым повседневным трудом во время летней страды, вздумается позировать заезжему художнику. Свобода выразилась и в том, что Милашевский начал опробовать новую технику. Карандаш, к которому он до того был неравнодушен, стал для него «вялым». Желание творить как в Арле творил Ван Гог, привело Владимира Алексеевича к желанию освоить новую технику рисунка. Но не было под рукой тростника, используемого неистовым Винсентом. И Милашевский нашел выход в …спичке. Да, эта техника рисунка без возможности повернуть назад, была, как вспоминал художник, хождением по проволоке под куполом цирка. «Неверное движение – и сорвался. Это напряжение передается в рисунке». Его нельзя скопировать, и в этой неповторимости его прелесть. То лето в Сердобске многое дало молодому художнику. Сам он не считал эти находки новаторскими, тем не менее именно он первым начал эту технику в России. И «акварелью в мокром по ещё не просохшей бумаге». Ему мучительно хотелось изобразить Время – эту реку, не останавливающуюся ни на секунду, связать вместе «абстрактно умозрительное» с «физически ощущаемым». Но это всё – полеты художественной мысли, а для Госиздата нужны более практичные рисунки. И получалось, что необходимость кормить семью и только что родившегося малыша не оставляла свободы для творчества. В этом нет ничего нового для жизни художника, живущего своим трудом. Работа на заказ и трудности жизни тридцатых годов – сколько мы читали об этом, а так, как сказал об этом времени Милашевский – еще не приходилось видеть:
«В этом молодом воздухе для меня было больше озона!»
К середине XX века, когда «почерк» Милашевского-художника уже был узнаваем, ему пришлось пережить коллизию из-за иллюстраций к сказке П. П. Ершова «Конёк-горбунок». Рисунки были сделаны для «Детгиза», но в «Гослитиздате» иллюстрации вызвали такой восторг, что художнику предложили разорвать договор с «Детгизом» и выпустить книгу в «Гослитиздате». В результате сложных переговоров с редакционными советами, со ссылками на то, что замысел Ершова восходит к сказкам Пушкина, и что ни тот, ни другой не предназначали свои творения для детского чтения, художнику удалось добиться небывалого: к одному произведению он сделал две разные сюиты иллюстраций. Для детского варианта издания художник оставил комментарий, объясняющий детали одежды и быта героев иллюстраций. С 1958 года иллюстрированная Милашевским книга была переиздана неоднократно. А скрытые и явные мотивы этой сказки Петра Павловича Ершова в равной степени интересны до сих пор и детям, и взрослым. Ведь «чтобы рисовать «сказки», надо разбудить что-то у себя, там, в глубокой кладовой духа» – и мы вместе с художником до сих пор с удовольствием открываем для себя этот мир сказки, которая хоть и «ложь, да в ней намёк, добрым молодцам урок».
Наталья Трегуб, зав. библиотекой ДУ
Обратная связь