Как удивительно и странно, читая любимого автора, вдруг осознать, что ему уже сто лет. «Сто лет» – число как из сказки и фольклора. Мы не скажем «Двести лет в обед», или «триста лет тебя не видел». Все поговорки и присловья крутятся возле сотни. Серия книг, обо всем на свете, где каждая начинается с этой цифры. Подборки списки «Сто лучших…»
Даже для одиночества невероятный колумбиец Габриэль Гарсиа Маркес назначил сто лет. И вот Юрию Валентиновичу Трифонову в этом году ровно столько лет исполнилось бы. Проживший так мало, ушедший на пике своих самых лучших романов об эпохе, оставившей глубокий след, как и трифоновские романы о ней. Очереди на публикации в журналах, на книги, передаваемые из рук в руки. Эффект его романы производили странный – вроде никаких сильных эмоций или поступков героев, а тем не менее то, что передано полутонами, недоговорённостью, тихими короткими фразами, почти буднично – проникало в самую душу. Его романы и повести тревожили, волновали и заставляли вновь обращаться к тексту. Способность на полутонах говорить о вещах серьёзных, просто о глубоком – передавая при этом аромат времени, его цвет и запах, наполняя смыслами по горизонтали и вертикали – не за это ли мы ценим его истории? За то, что Трифонов не играя с читателем, воспринимает его как со-временника, со-беседника. Веря в то, что слово изреченное, будет читателем не только понято, но и принято.
Родившийся в семье профессиональных революционеров, во времена, когда строители новой жизни очень быстро превращались во врагов народа, а их дети отвечали за «грехи» отцов, Трифонов в полной мере испытал на себе жернова этого времени. Жизнь в Доме на набережной, (Доме предварительного заключения, как его иногда называли сами обитатели), раннее сиротство, клеймо «сына врага народа», не могли не оставить своего следа и в творчестве писателя. Практически все его вещи, возможно, кроме, быть может, самых ранних работ, дают нам отсылку к тому времени. О чем бы Трифонов ни писал, мы слышим и зрим эпоху, из которой вышли герои его историй. То, что нам стало понятно годы спустя, с открытием архивов и публикацией мемуаров, Трифонов нёс в себе. И удивительно, как во времена недремлющей цензуры писатель смог донести до нас правду времени, блестяще воссоздав атмосферу эпохи.
Литературный критик Наталья Иванова, в предварительном эссе к одному из трифоновских сборников, удивительно точно отметила, что условия творчества писателя заставили его «выработать свой эзопов язык, и заключить особый договор с читателем – договор о чтении не только строк, но и между строк, договор о понимании».
Как бы предчувствуя свою недолгую земную жизнь, писатель торопился поделиться с нами памятью детства, помноженной на весь последующий опыт, памятью, как художественным инструментом для понимания и осознания того, что время «для юных героев Трифонова, и его самого - это было время их единственного детства, единственной юности, быстро проходящей молодости». Идет ли речь о повести «Дом на набережной», или «Другой жизни», тем более это явственно звучит в «Долгом прощании». Экзистенциальные и метафизические проблемы в романах Трифонова зачастую подвергались критике в советских литературных кругах, но как всегда – за писателя проголосует читатель. Именно глубина и авторский стиль возвращают книги Трифонова взыскательным читателям двадцать первого века.
Наталья трегуб, зав. библиотекой ДУ
Обратная связь