Новым главой Института археологии и этнографии СО РАН, пока в течение года в статусе исполняющего обязанности директора, стал известный археолог Антон Александрович Анойкин, доктор исторических наук, признанный специалист в области палеолита Кавказа, Северной и Центральной Азии.
Антон Анойкин – выпускник гуманитарного факультета НГУ. Со студенческих лет и по настоящее время он постоянный участник, а затем и руководитель археологических экспедиций на обширной территории от Алтая до Ямало-Ненецкого округа, от Средней Азии до Кавказа.
Научные интересы Антона Анойкина – эволюция человека, история древнейших культур Евразии и проблемы изначального заселения разных районов Азии, развитие так называемых каменных индустрий, то есть набора технологий, доступных людям каменного века. Эволюция технологий производства каменных и костяных орудий труда, используемые для них материалы отражают культурные и миграционные процессы важнейшей эпохи человеческой истории – времени перехода от среднего к позднему палеолиту. В это время окончательно сформировался человек современного анатомического типа, уже неотличимый по своему виду от нас с вами, им были в совершенстве освоены навыки владения огнём и приготовления на нём пищи, создания сложносоставных инструментов для работы, высокоэффективного оружия для охоты, шитьё одежды и обуви, создание украшений, появилось древнейшее искусство.
Работы с памятниками этой эпохи позволили существенно удревнить время первого освоения как регионов Центральной Азии и Закавказья, так и крайнего севера Западной Сибири. Так, например, в долине Нижней Оби при участии Антона Анойкина была открыта стоянка Кушеват – самый северный памятник древнекаменного века на Западно-Сибирской равнине. Исследователи получили также материалы о возможных миграциях людей в приполярную зону Оби из европейской части материка, через сквозные речные долины Уральских гор, ещё десятки тысяч лет назад. Этот путь был не раз повторён на протяжении всей сибирской истории.
Антон Анойкин сменил на посту директора Института археологии и этнографии СО РАН Андрея Кривошапкина, который руководил учреждением шесть лет, и в это время институт добился больших успехов, были получены важнейшие научные результаты, в частности, в исследовании пещерных стоянок древнего человека на Алтае, в исследовании памятников на территории Новосибирской области, реализованы масштабные просветительские проекты, выпущены первые два тома академического сочинения «История Сибири». Андрей Иннокентьевич Кривошапкин продолжает работу в институте в должности главного научного сотрудника.
Антон Александрович, несмотря на занятость, ответил на вопросы нашего корреспондента.
– Антон Александрович, расскажите, пожалуйста, о ваших наиболее значимых работах, экспедициях последних лет.
– Давайте возьмем последние 5 лет. У меня было достаточно много экспедиций. Обычно в год их бывает 5-6, в разные регионы, среди которых сложно выделить только что-то одно особо значимое. Несколько лет мы работали в Южном Таджикистане, где есть форма рельефа, называемая лёссовые плато. Лёсс – это термин из немецкого языка, означающий «рыхлый, осыпающийся», осадочная горная порода с сильной пористостью, которая может образовывать слои от нескольких до 50–100 метров толщиной на водоразделах, склонах и древних террасах долин. В лёссовых грунтах могут остаться погребены следы жизнедеятельности человека. Так, еще в 70–80–е годы прошлого века выдающийся российский и потом таджикский археолог Вадим Александрович Ранов нашел серию стоянок раннего палеолита возрастом от 900 тысяч до 200–150 тысяч лет. Это было абсолютно новое явление, которое он назвал лёссовым палеолитом, факт очень раннего заселения Центральной Азии. Начиная с 2021 года отряд нашего института проводил комплексные исследования совместно с таджикскими коллегами, в результате которых мы нашли новую стоянку раннего палеолита Лахути-IV. На ней было несколько культурных слоев возрастом от 400 до 600 тысяч лет. Мы их изучали четыре года, так как для этого региона это оказалась уникальная и прорывная в научном плане стоянка.
– 400 тысяч лет назад. Это был уже человек?
– Да, конечно, это были архаичные люди. Наличие речи у них под большим вопросом, но когнитивные способности были хорошо развиты, во всяком случае считается, что огнем они уже умели пользоваться и могли производить достаточно сложные каменные орудия. Это не были люди современного типа, как мы с вами, и даже не неандертальцы. Это те, кто были до них, более примитивные, как мы считаем. Еще одна интересная находка была сделана в Восточном Казахстане. Памятник Ушбулак, который мы открыли в 2016 году, – это первая для этого региона стоянка начального верхнего палеолита, то есть времени, когда происходит смена популяции, когда денисовцев или неандертальцев сменяют люди современного антропологического типа, те, кого раньше называли кроманьонцами, а сейчас в науке их определяют как Homo sapiens sapiens.
Я занимаюсь палеолитом, древнекаменным веком. Это достаточно специфическая область, и для многих людей, тех, кто далек от науки, она представляется достаточно сложной и непонятной, и то, что для ученого является сенсацией и каким-то крайне интересным объектом, для подавляющего большинства граждан, как правило, смотрится как какой-то малопонятный отбитый камень. У нас, в отличие от археологов, которые изучают железный и бронзовый века, таких ярких и всем понятных вещей, как, например, в эпоху скифов, крайне мало. То же самое с антропологией. В изучаемом палеолитчиками периоде, к сожалению, антропологических находок бывает крайне мало, зато если они есть, то это очень значимое научное открытие. По России одним из важных открытий, в котором я принимал участие, было обнаружение стоянки Кушеват на Нижней Оби, в Ямало-Ненецком автономном округе, километров 250 южнее Салехарда и Северного полярного круга. Там мы нашли стоянку древнего человека, возрастом около 40 тысяч лет. Это, на наш взгляд, одно из самых древних и самое северное поселение человека на территории Обского бассейна. В это время люди уже умели делать одежду, переносные жилища, у них была система жизнеобеспечения, которая позволяла им успешно существовать практически в любых природных условиях. В то же время или даже чуть раньше древний человек начал активно осваивать все регионы Евразии, включая приполярные и полярные области, хотя условия жизни за полярным кругом тогда были не лучше, чем сейчас.
– Это было достаточно развитое общество? Но еще не государство?
– Нет, родоплеменное общество. Всё, что писал Энгельс в этом плане, актуально и сейчас. Это были какие-то родоплеменные образования, в которых люди жили небольшими группами. Поскольку они все были охотники или охотники-собиратели, то для того чтобы прокормиться даже небольшой популяции, в 20–30 человек, нужна была достаточно большая территория – несколько сот квадратных километров. 20–30 человек – это как раз минимальный размер группы, которая могла выжить практически в любых условиях. Большее количество было значительно труднее прокормить, а меньшее – создавало риски исчезновения при любых природных катастрофах или даже обычных несчастных случаях. Соответственно, такая популяция охотилась на своей определенной территории, а другие группы жили на достаточном удалении от первой. Всё это было до того, как был освоен оседлый образ жизни, когда люди уже начали столь хорошо владеть технологиями рыболовства, охоты и собирательства, что могли обеспечить себя ресурсами на существенно меньшей территории.
– Насколько сильно изменилась археология в техническом плане за последние 15–20 лет? Используют ли археологи технологии 3D-моделирования, дроны, что-то еще, что применяют сейчас в археологии?
– Основной массив археологических работ поменялся крайне мало. Всё равно приходится копать лопатой, пользоваться кисточкой, но изменились технические возможности, изменилась возможность фиксации материалов. Раньше все объекты и находки нужно было зарисовывать, занести на план. Чтобы сфотографировать раскоп сверху – а они порой бывают очень большие, 50 на 50 метров, – приходилось применять недюжинную техническую смекалку: делали выносные лестницы, пытались поднимать фотоаппараты на воздушных шарах и так далее. Сейчас с развитием современных методов всё существенно упрощается. Фиксация ведется с помощью электронных тахеометров, которые запоминают точку в трех измерениях сразу и позволяют тут же делать объемный план расположения всех находок. Дроны позволяют фотографировать при любом освещении с любой высоты, проводить разведку поверхности, то есть находить малозаметные обычному глазу объекты. Есть так называемая лидарная съемка, которая позволяет выявлять следы древних памятников, нивелируя природные и антропогенные особенности рельефа, растительность. Сейчас, например, с помощью лидарной съемки в Мезоамерике находят новые города майя, а у нас – курганы, рвы или иные инженерные сооружения, которые обычно в рельефе не видны. Этот метод позволяет дистанционно строить трёхмерные модели поверхности земли с высокой степенью детализации.
Появились и новые методы датирования. Если раньше всё фактически замыкалось на радиоуглеродном методе, и для анализа нужно было много органического материала, то сейчас для датирования достаточно образца материала размером с половину спичечной головки. Появились и новые методы например, метод оптически стимулированной люминесценции, который позволяет датировать не органические материалы, а непосредственно грунт, где были сделаны находки, и определить, когда он был закрыт от естественного солнечного света последующими напластованиями, то есть как давно эта территория перестала быть «дневной поверхностью», доступной тогдашним обитателям, как доступен определённый уровень земли сегодня нам с вами. Всё это существенно расширяет наши возможности, хотя бы потому, что органические материалы не всегда сохраняются, на многих памятниках их просто нет. Так, на Дальнем Востоке и во многих районах Сибири из-за особенностей грунта кость просто разлагается. В Центральной Азии много стоянок, где кости нет вообще или она находится в таком плохом состоянии, что из неё углеродную дату определить не получится, а описанным мною методом можно установить время формирования культурного слоя.
В последнее время развивается метод космогенного датирования, который строится на накоплении на поверхности материала космогенных частиц – изотопов бериллия и алюминия. Благодаря космическому излучению они попадают на поверхности предметов на Земле. Этот метод позволяет датировать памятники возрастом в несколько миллионов лет, а метод оптически стимулированной люминесценции работает примерно до полумиллиона лет назад.
– С какими специалистами из других областей вам приходится сотрудничать?
– Палеолитчики, в первую очередь, конечно, работают с геологами, потому что палеолит – это на 50 процентов еще и геологическая наука. У нас очень древние отложения, как правило, очень мощные, иногда разрезы до 15–20 метров. И геологи четвертичного периода, или антропогена (это современный этап геологической истории Земли, когда на ней уже появились люди), – это наши основные соратники. Также, конечно, мы работаем с геохронологами, теми, кто обеспечивают радиоуглеродный и другие способы датирования археологических объектов. Но в целом современная наука всегда комплексная, потому что мы устанавливаем сейчас не только историческое присутствие человека на том или ином месте и его материальную культуру, но и пытаемся восстановить природные условия, в которых он жил. Сейчас есть много способов, которые позволяют это сделать, не ограничиваясь такими классическими методами, как палинология (изучения древней пыльцы), карпология (изучения плодов и семян), палеонтология (изучения древних форм жизни по их ископаемым останкам, окаменелостям). Например, в палеонтологии сейчас развивается так называемый ZooMS-анализ. Раньше, чтобы определить видовую принадлежность животного, найденного при раскопках, нужна была практически целая его кость. Сейчас, для того чтобы узнать вид, достаточно кусочка размером с ноготь. На многих археологических стоянках, благодаря ZooMS-анализу, были определены человеческие останки. На той же Денисовой пещере на Алтае, которую все знают как место обнаружения нового вида древнего человека – денисовца, сейчас значительная часть антропологического материала – это как раз неопределимые ранее обломки костей, в которых невозможно было бы другим методом узнать человеческие.
Мы работаем и с физиками, применяем современные методы, например, рентгеновское излучение, которое позволяет рассматривать внутреннюю структуру находки, не разрушая ее. Сейчас в наукограде Кольцово Новосибирской области запускается Сибирский кольцевой источник фотонов, сокращённо СКИФ, где предполагается к реализации большой спектр физических методов, которые могут помочь археологами, палеоантропологам и искусствоведам, так как с помощью разного вида излучений можно изучать различные свойства артефактов или человеческих останков безопасными для них путями.
– Скажите, бывают ли археологические сенсации в вашей области исследований?
– В палеолите этих сенсаций существенно меньше в силу его специфики. Я уже говорил, что, если для специалистов это действительно сенсация, то человеку со стороны кажется не совсем понятным, что тут такого особенного. Но самой последней, действительно, общемировой сенсацией было, конечно, открытие денисовцев в Денисовой пещере. Денисова пещера – природный и археологический памятник в Алтайском крае, один из самых значимых объектов для изучения истории человечества. Здесь были впервые обнаружены останки вымершего вида людей – денисовцев, что сильно изменило представления о развитии человечества. Та же стоянка Кушеват на Нижней Оби, про которую уже говорилось, это тоже в своем роде сенсация. Маленькая, региональная, но сенсация. Однако специалисты, в свою очередь, слово «сенсация» не очень любят, потому что оно носит эмоциональный характер и больше привлекает излишнее внимание, чем приносит пользу. Так же, как археологи не очень рады бывают находкам золота, потому что с точки зрения археологии иногда бронзовая вещь существенно ценнее золотого клада, а любое золото – это нездоровая сенсация, плюс внимание правоохранительных органов, дополнительные меры безопасности. К тому же золото всегда привлекает черных копателей.
– А есть вещи, которые археологи пока не могут объяснить? Расскажите о какой-нибудь неразгаданной загадке из вашей практики.
– Да, конечно. Часто мы не можем объяснить, почему что-то произошло. Допустим, происходит смена культуры. Люди делали каменные изделия определенного типа, потом вдруг приходит на смену совершенно другая индустрия. Условно говоря, люди ели ложками, потом неожиданно стали есть вилками или палочками. Почему? Этого мы пока не знаем. Возможно, смена популяции, то есть были одни люди, пришли другие. Вопрос, откуда они пришли, когда, почему именно сюда? Конечно, многое объясняется изменениями в природной среде, потому что в то время человек был в эту среду хорошо вписан и от нее очень сильно зависел. Но, опять же, как показывает опыт, не всегда какие-то явления и процессы можно объяснить только этим фактором. Есть какие-то вещи, которых мы просто не знаем. Та же самая культура начального верхнего палеолита в Сибири, самый ранний этап, когда неандертальцы куда-то исчезли, а на смену им пришли носители совсем другой каменной индустрии. Про них самих мы пока очень мало знаем, потому что все комплексы начального верхнего палеолита не имеют антропологических находок. Часто мы фиксируем факт, но не можем объяснить его происхождение.
Но мы как исследователи это называем не загадками, а задачами. Вот, например, почему в Европе очень много пещер с наскальной живописью, возрастом начиная от 40 тысяч лет и раньше, а в Сибири их нет? Люди здесь в это время тоже жили, культуры были похожие, а наскальная живопись найдена только в нескольких пещерах на Урале. Почему в одном месте люди рисовали, а в другом нет? Я говорю про палеолит. В более позднее время в Сибири рисовали очень много и множество петроглифов есть на Алтае, в Красноярском крае, Хакассии, Якутии и т.д.
– Скажите, как взаимодействуют археология и история?
– Взаимоотношения истории и археологии достаточно сложные. Некоторые историки вообще не считают археологию наукой. С их точки зрения археология всего лишь вспомогательная дисциплина истории. Есть мнение, что история начинается тогда, когда появляются письменные источники, но я считаю, что археология является неотделимой частью понимания истории как процесса, потому что археология является единственным источником знаний о ранних этапах формирования и развития человечества. Археология позволяет наиболее полно реконструировать материальную культуру, жизненное устройство, особенности быта. В исторических хрониках в основном отражаются события, как правило, только крупные, значимые или необычные, а повседневная жизнь людей восстанавливается по данным археологии. Более того, некоторые исторические события проверяются и наиболее полно восстанавливаются именно на основе археологических источников. Например, если в летописи указывается, что в этом месте в какое-то время была битва, а археологические данные показывают, что ее там не было, то возникает вопрос к источнику: это либо какая-то путаница с местом, либо что-то еще не так.
– Как вы относитесь к черным копателям? Насколько серьезна эта проблема? И вообще сталкивались ли вы с ними?
– Начать нужно с того, что проблема черных копателей была всегда и везде. По большому счету, сибирская археология началась с черных копателей, это были так называемые бугровщики. Бугровщиками в XVII–XIX веках называли людей, которые раскапывали древние и средневековые курганы («бугры») в Сибири, в основном, ради наживы. Численность бугровщиков тогда не уступала количеству охотников за соболями.
Сибирская коллекция Петра Первого в Кунсткамере собрана как раз по материалам вот этих первых черных копателей. Это была целая профессия, когда собиралась бригада или артель и раскапывала большое количество курганов, находила там какие-то серебряные или золотые вещи, потом переплавляла и продавала их. Польза от бугровщиков оказалась только та, что, собственно, их находки и инициировали развитие российской археологии, в том числе и как меры противостояния хищничеству. Вреда они нанесли, конечно, в свое время очень много и продолжают наносить и сейчас.
Задача археолога на раскопках памятника зафиксировать как можно больше информации, и очень часто ценность предмета зависит от того контекста, в котором его находят. А когда этот предмет выдергивается из контекста и остается сам по себе, историческая ценность его резко падает, и современные копатели скатываются в археологию 17-го века. Уничтожаются памятники археологии, иногда очень ценные, потому что черных копателей у нас, к сожалению, больше, чем археологов. Для очень многих из них, это просто форма досуга или способ заработать деньги. Все они работают, как правило, с металлоискателями, которые до сих пор, к сожалению, в свободной продаже. Палеолит их, конечно, не интересует, но памятники бронзового, раннего железного веков, которых у нас очень много, подвергаются безжалостному разграблению. Поселение каменного века очень сложно найти, а курган виден издалека. Проблема черных копателей очень серьезная, хотя понятно, что в Новосибирской области им не такое раздолье, как в Крыму или на юге России. Но, насколько я знаю, по последним данным, как минимум 200 человек активно занимаются в Новосибирской области этим промыслом. То есть памятник археологии безжалостно разрушается, а копатель либо кладет найденное в свою коллекцию, либо выкидывает, либо пытается продать. Человек идет с миноискателем, раздается какой-то сигнал, он смотрит, на какой глубине, и начинает копать яму в этом месте. И на месте многих старых деревень, русских поселений, которые существовали в 18-19-м веке, сейчас сплошные ямы, вынесено все в поисках монет, каких-то ценных вещей.
Это целый бизнес со своей структурой, перекупщиками. Монеты, старинные изделия, например, кинжал карасукской культуры дорого стоят, особенно если их пытаются продать за рубеж. К сожалению, у нас есть свидетельства того, что очень много наших материалов уходит и в Европу, и в Азию – в Китай, Японию. Это очень серьезная проблема. Беда еще и в том, что они разрушают то, что потом нельзя восстановить. После них любой памятник уничтожен, и все.
– Как можно приобщиться к археологии без профильного образования, например, в качестве волонтера?
– Можно обратиться в головную организацию, в любой археологический институт, написать, «я такой-то, хочу поработать», либо выйти непосредственно на руководителя отряда, если вы знаете, куда вы хотите поехать. Есть очень много археологических групп ВКонтакте. Некоторые крупные экспедиции, которые работают на объектах много лет, особенно по югу России и в Крыму, открыто на своих сайтах набирают волонтеров. В общем, если человек хочет приобщиться к археологии, то сейчас очень много возможностей.
– Насколько профессия археологии востребована сейчас и потребуется ли она в будущем?
– Насколько она востребована, мне сложно судить. Это скорее вопрос к Министерству науки и образования России, которое определяют, сколько у нас готовится археологов. Но я думаю, что археология востребована. Я смотрю по мировым тенденциям, археологов становится всё больше, и это, в первую очередь, как раз благодаря тому, что появляются и развиваются новые методы. Если раньше были только классические археологи, которые копали, то сейчас очень много, так скажем, смежников, кто занимается естественнонаучными методами в археологии, появляется много дополнительных специальностей в рамках археологии, которые, соответственно, нуждаются в своих специалистах. Поэтому я считаю, что профессия археолога востребована. Я думаю, она будет не менее востребована и в будущем, потому что человек всегда интересуется своим прошлым.
– Вы явно не кабинетный работник. Вся ваша научная деятельность связана с экспедициями. Как вы будете совмещать одновременно научную и руководящую деятельность и при этом ездить еще и в экспедиции?
– Ну, начать надо с того, что сейчас моя деятельность в экспедициях закончилась. Дело в том, что по большому счету я сейчас не сотрудник Института археологии и этнографии СО РАН, а сотрудник Министерства науки и образования России, т.е. чиновник, и любую свою поездку за пределы Новосибирска, как по России, так и за рубеж, я должен согласовывать с министерством. Согласование экспедиций иногда занимает до 2 месяцев. Кроме того, согласно внутренним распоряжениям министерства, я не могу надолго покидать институт, поэтому в лучшем случае у меня в этом году состоится одна, максимум две небольшие поездки по территории Российской Федерации. Ну что ж, все равно будем работать.
Остается только пожелать Антону Александровичу дальнейших больших успехов и достижений и в его новой должности и в любимой науке – археологии.
Сергей Завражных
Фото автора
Обратная связь