Мы побеседовали с Ариной Подчасовой, известным в сети благодаря своему остроумию психологом, который ведет свои блоги, да и просто яркой интересной женщиной. Кстати, Арина выросла в Советском районе. Надеемся, дорогие читатели, и вам это будет интересно.
– Психологи сочувствуют клиентам, когда работают с ними? Вообще, насколько это нервная работа?
– Мой стаж работы психологом – 20 лет. Сочувствуем ли мы клиентам? Конечно, сочувствуем. Мы же живые люди. Чтобы восстанавливаться после эмоциональных перегрузок, у каждого психолога есть своя программа. Но, в принципе, нас ещё в университете настраивают: мы должны иметь профессиональные защиты. И тут от психотипа самого психолога зависит, какие защиты ему лучше помогают.
Я человек тёплый, я не могу по-другому, я всегда на первых порах сочувствую клиенту. К тому же через сочувствие я лучше понимаю его взгляд на вещи, это даёт дополнительные профессиональные плюсы. А потом я ухожу в «мета-позицию», мысленно отстраняюсь от восприятия клиента, немного отвлекаюсь от собственных эмоций, наращиваю внутреннюю дистанцию с клиентом и ситуацией в целом и смотрю на все как бы сверху и без эмоций. Из этой позиции видно больше, и констатация фактов идет легче. В итоге получается, что ты не сосредотачиваешься исключительно на том, чтобы переживать эмоции клиента или свои, а посочувствовав, переключаешься на то, чтобы понять ситуацию в целом. И такое «переключение» это не какой-то «дар свыше», это тренируется. И да, это работа нервная, конечно.
– И что, вы 20 лет принимаете по 5 человек в день?
– Боже упаси, нет. У меня нет таких больших амбиций. Коллегам, у которых большие амбиции, которые хотят заработать на Lexus, тяжелее. Вот у них реально по 5 человек в день – без выходных, без праздников. Денег больше, но и выгорание ближе. Хотя, конечно, работоспособность у всех разная. Я стараюсь принимать не больше 1-2 человек в день.
Усталость все равно периодически накапливается, но я регулирую свой график. Я понимаю, что если сегодня поработала до 11 вечера, то следующие два дня отдыхаю.
– Какая у вас специализация – индивидуальные или групповые занятия?
– Моя специализация на протяжении карьеры менялась. Сначала я занималась только группами, мне было очень интересно. Провела шесть долгосрочных групп психотерапевтических. По нашим профессиональным меркам, если ты ведёшь группу больше года и она не разбежалась, а имеет даже какие-то психотерапевтические результаты – это высший класс. Своего рода наш психотерапевтический Эверест.
– А что можно в течение года решать? Почему нельзя за два часа всё разрулить?
– Нельзя. Потому что жизнь-то долгая до этого была у клиента. И как все сложности, которые за жизнь накопились, за два часа разрулить – я не представляю.
– А разве клиент заинтересован платить психологу целый год?
– Все зависит от личной ситуации. Если ты пришел один раз выговориться, для тебя, конечно, платить весь год смысла нет. А если ты понимаешь, что у тебя очень глубокий кризис, ты не справляешься и не справишься один, то тут другое дело. Тебе нужен «спутник», чтобы идти сквозь «темную ночь души». И это год, два, три или даже больше. И друзья, и родственники, и любимые просто этого не вынесут, да и не обязаны они помогать вам в таких кризисах, у них и своих проблем хватает. А быстро от глубокого кризиса не отделаешься. Это просто нереально – всю жизнь копить проблемы, а потом все решить за начальные десять сессий. Так просто не бывает. Это только сказки быстро сказываются, а жизнь души медленная.
– А всего кризисов несколько, насколько я понимаю?
– У нас всего три глубоких возрастных кризиса. И в каждом из них можно просто сгинуть. Сейчас дети уже понимают в 15 лет: надо идти к психологу. Когда они первый, подростковый, самый глубокий кризис проходят вместе с психологом, они нарабатывают множество навыков, которые помогают им преодолевать следующие кризисы.
Сейчас еще выделяют 30-летний кризис – в связи с подвижками культурологическими. Потому что 15 лет — это гормоны, когда тебя растаскивает, и ты не понимаешь вообще, что делать, почему ты так бурно на все реагируешь. А это просто гормоны, человек ещё не научился себя держать в руках.
А в 30 у нас мощный кризис в связи с вступлением во взрослую жизнь. Общество изменилось, люди живут дольше и в связи с этим «детство» нынешней молодежи растягивается. Сейчас только в 30 начинают рожать детей. В 70–90-е годы женщина в 19 вышла замуж, родила – всё, у нее началась взрослая жизнь. Почему возник кризис 30 лет? Появилось поколение, которое берегли от взрослой жизни гораздо дольше, чем детей других эпох. Им долго рассказывали про личные границы и все такое, пытаясь как-то скорректировать их сепарацию в условиях «долгого детства». А тут человеку тридцать, он часто еще не чувствует себя «настоящим взрослым», а у него появляются свои дети и все резко меняется. Какие личные границы, когда у тебя дети? С ними ведь все эти правила для «комфортной сепарации от родителей» не работают, и все, приплыли, как жить дальше не понятно, здравствуй, кризис тридцатилетних.
Следующий большой кризис– это кризис «середины жизни». Он бывает не у всех. До кризиса среднего возраста мозгами надо дорасти. Кризис среднего возраста это, в общем-то, первое подведение больших итогов. Профессионал ли я? Есть ли у меня дети? Успешны ли мои дети? Что у меня на любовном фронте? Была у меня любовь или нет? Или я вообще не способен любить? Плюс к этому новый гормональный фон. В середине жизни гормоны пошли вниз, и ты не понимаешь, как теперь жить с этим телом. Это случается в 40, 45, 50 лет, у кого когда тело «начнет спуск с горы».
– Есть еще, видимо, завершающий кризис, добивающий человека на старости лет?
– Нет, слава богу, природа милостива. У нас просто тихо угасают когнитивные способности. А кризис появляется у наших детей, которые с нами нянчатся в старости.
К сожалению, психотерапия имеет возрастные границы. И если к нам обращаются 80-летние люди, которые хотят о чём-то поговорить со знающим человеком, мы делаем особую терапию, работаем только на поддержке, эмоционально согреваем. То есть никаких обострений, никаких сложных вопросов, никаких психологических интервенций и оценок, только укрепление самооценки и эмоциональные поглаживания.
– Зачастую у пожилых людей непростые взаимоотношения с детьми или внуками…
– Ну, да. Потому что человек помнит, что умеет разруливать проблемы. Он же прожил жизнь, он же решил очень-очень много всего. И был успешен в этом, всё у него получилось. А сейчас ресурса уже нет. То есть он хочет, как раньше решить проблему, но она так не решается больше. К примеру, как он ругался раньше с детьми. Просто говорил: «Я сказал – так и будет. Если нет, лишу довольствия!». Но в какой-то момент это перестает работать. А тут еще страх одиночества подползает. Ведь твой взрослый ребёнок может сказать: «если ты не согласишься сделать то-то и то-то, я не буду тебе звонить больше никогда».
– А как происходит набор в группу? Приходят люди разного возраста, с разными проблемами – как они целый год взаимодействуют?
– О, это очень интересно. Набор, лично у меня, всякий раз происходил как-то странным образом. У меня не было какой-то стратегии продвижения своих услуг. У меня всегда работало сарафанное радио. То есть я своим некоторым старым клиентам говорила, что у меня будет группа. Они в ответ: «о, у нас есть кандидаты, давно к тебе хотят». И все, в общем-то, группа набрана. Я заявляла тему, которая мне самой была интересна, и народ как-то на нее собирался. Например, самая первая моя группа была на тему «Как выйти замуж?».
– Ну, это проблема на все времена. И что, прямо все после группы вышли замуж через год?
– Произошли интересные вещи. Некоторые вышли, другие просто нашли себя настоящую. Так бывает, что женщина не выходит замуж вполне закономерно, потому что она не хочет. Социум на нее давит: вроде надо замуж выходить, прилично быть замужней женщиной. Но когда мы в течение года начинаем разбираться с женщиной, какая она, какие у неё интересы, как она сформировалась в детстве, что ей больше нравится, как ей нравится жить, какие у неё цели в жизни на самом деле, то вдруг оказывается, что, может, замуж ей совсем и не надо. И тогда встаёт вопрос, а как противостоять социуму.
И мы начинаем подращивать ее истинную личность, которая может сказать социуму: «Нет, мне не надо замуж, у меня все хорошо, мне так лучше».
– А мужчины приходят к вам с запросом завести семью?
– С мужчинами сложно. Мужчин я чаще всего отправляю к коллегам. Знаете, почему? У меня муж ревнивый (шутка!!!!). А если серьезно, я всю свою молодость была «не совсем подходящий» психолог для работы с мужчинами. В меня влюблялись, а это совсем не то, что нужно для качественной работы психолога. Это осложняющий момент. Среди психологов в принципе универсалов нет, так что не любой психолог годится для любого клиента. И для работы с мужчинами, имеющими проблемы в вопросе создания семьи или в принципе с женщинами, лучше все же подходит психолог с психотипом матери. Тогда разные ненужные настройки просто не возникают. Вот скоро я по возрасту войду в это состояние, состарюсь, и тогда смогу работать с мужчинами в более адекватном ключе, как мать (смеется).
– В детстве вы жили в Советском районе. Что вспоминается?
– Наша семья приехала из Казахстана в Сибирь, когда мне было 5 лет. Сначала поселились в Новом посёлке. После 6 класса переехали на ОбьГЭС, там я закончила школу № 112. В Академгородке работали папа с мамой, у меня там были друзья и подружки, мы любили гулять по Морскому проспекту, ездили друг к другу в гости.
– Не встречал ребенка, который бы сказал, что хочет стать психологом. О какой профессии мечтали?
– Я хотела быть модельером. У меня талант был. Но началась перестройка, потом сразу «лихие 90-е». Стало кушать нечего. Ехать учиться не на что. Родители работу потеряли. И всё – я не получила специального образования. Варить джинсы для продажи в кооперативах не захотела. Я же мечтала быть художником-модельером. В итоге пошла замуж и закончила истфак.
– А тогда откуда возник факультет психологии НГПИ?
– А случайно! Подружка позвала сходить проветриться на «Фиолетовые», психологические курсы. Я пошла, мне так всё понравилось! И всё, я стала ходить и ездить по всяким тренингам. Меня всё это зацепило сильно. Ну, думаю, пора второе высшее образование получать – кажется, я определилась, какое. Пошла учиться на психолога. Семейная ситуация детства моя весьма этому способствовала, как я на всех своих тренингах сообразила. Мама, математик, была таким рафинированным существом, которое крайне рационально ко всему относилось. К тому же у неё психотравм было полно, потому что она выросла в детдоме. Такое бессемейное и одинокое детство сделало ее отстраненным, парящим в небесах существом, абсолютно холодным, занимающимся только собой, братом и наукой. Папа был очень талантливый инженер-механик. Добрый, тёплый, веселый жизнелюб, и я была «папина дочка». Вот он, кстати, свои многочисленные дипломы не развешивал, они у него валялись уничижительно «под шконкой». Он всё время что-то выдумывал, изобретал, что-то строил. У нас был свой корабль…
– А вот с этого места поподробнее!
– Отец с северов пригнали на буксире «калошу» железную, это был остов от корабля. А все судно папа собрал уже сам. Потом он его продал, купил себе «калошу» побольше. Ну, в общем, кончилось это всё пароходом. По выходным мы с ним катались по Обскому морю. Стоянка нашего судна была на базе «Маяк» – домик на пристани. А назывался корабль – 144. Хорошее было время!
– Арина была матросом?
– Я была капитанская дочка (улыбается). Палубу не драила. Мне поручали овощи порезать, посуду помыть. Папа был очень компанейский человек. На нашем корабле всегда была толпа народу. Однажды папа подрядился летом возить по дальним деревням католического священника, миссионера… Ну, в общем, приключений у нас было много.
– У вас есть хобби?
– То, что я не стала модельером, меня всегда догоняет. Поэтому я всегда знаю, какой цвет сезона будет в моде осенью. Вообще, слежу за модными тенденциями. И это, наверно, мое хобби. Я изучала историю моды и понимаю ее цикличность и то, как модельеры копируют другие эпохи, просто чуть-чуть играя с пропорциями и фасонами. Знаете, современная мода – это больше про то, как компоновать «уже тысячу раз изобретенное» и «как скрестить ужа с ежом». А что можно еще изобрести? Если только появится совершенно новый материал, который позволит то, чего нынешние материалы не позволяют, тогда, может быть, появятся совершенно уникальные новые формы. А пока все фасоны платьев уже изобретены и имеют название. Забавно следить, как их чередуют, предлагая «новые тренды» из старых лекал. Я тоже с удовольствием в это играю, и мне не надоедает «чередовать свои наряды». Наряжаюсь, когда есть настроение. Когда нет, просто составляю луки в собственном шкафу. Иногда выгуливаю свои «луки» в театрах. Я люблю балет, потому что в юности им занималась. И вот в оперный вырядиться – это просто именины сердца. У меня наконец-то наступил возраст, когда я могу наслаждаться балетом. Потому что первые годы после балетной студии я не могла нормально смотреть балет. Я не была зрителем. Я видела, где танцовщица руку не довела, где она ногу не так поставила. Но прошли годы, меня отпустило, я всё забыла, слава Богу, про балет. Теперь смотрю на это как на искусство и наслаждаюсь.
– А есть ли писатели, которые вызывают удовольствие, восхищение?
– Я до сих пор получаю огромное удовольствие от прозы Пушкина.
– Ах, да – «Капитанская дочка», все понятно! Последний вопрос. Обращались к вам за помощью новосибирские квадроберы?
– Нет. Они нуждаются в психиатре, а не в психологе. У нас очень чёткое разграничение сфер деятельности. Психолог работает со здоровыми психически людьми. А психиатр выписывает таблеточки. Квадробинг – это обычно уже органическое нарушение психики.
Юрий Татаренко
Фото из личного архива
А. Подчасовой.
Обратная связь